Ничего себе!

Когда я слушал новый альбом Моби «Wait For Me», мне было до слез жалко Ричарда Холла. Хотелось прямо сказать ему: «Рич, не грусти, все будет хорошо, что же ты так себя изводишь», пожать руку, крепко обнять, выпить водки, не знаю, мужика ему найти. А тут еще васильевский «Сигнал из космоса»: это жесть какая-то, даже Таня Буланова и Витя Цой так не плакали. Мужики, че вы, это, на самом деле.

Это довольно странное ощущение — воспринимать творчество (текст) для того, чтобы понять человека, это творчество натворившего.

Кстати, музыку новую я (и не только) выкладываю в группу ВКонтакте «Новый мейнстримовые альбомы». Меня до сих пор восхищает возможность набрать название песни или фильма и тут же их послушать-посмотреть, поэтому я возмущаюсь, когда кто-то говорит, что ВКонтакте — плохой сайт. Десятилетний я, по полчаса качавший неизданные песни Цоя через шипящую и плюющуюся телефонную трубку, как бы иллюстрирует.

Как ни силился, не смог вспомнить, какой фильм лучше «Бесславных ублюдков». Возможно, таких нет. Если мне сказать, что «Бесславные ублюдки» — плохой фильм, я покроюсь ненавистными пятнами, потому что в голове не уложится, как можно быть таким человеком, чтобы не полюбить этот фильм с первого кадра и не стараться поменьше моргать до последнего — но об этом в конце.

При любом масштабе рассмотрения фильма (от технических приемов типа декораций до метаоценок фильма в истории кино, от человеческих чувств персонажа до семиотических игр с автором и зрителем) в каждой частичке фильма виден толстенный слой аллюзий, то есть в каждый момент фильма слышен диалог с миром, зрителем и самим собой.

«Бесславные ублюдки» произвели на меня то же впечатление, что в свое время «Евгений Онегин» и рассказы Набокова. Дальше я буду писать не о фильме, а о языке, на котором можно говорить об этом фильме. Почему? — Потому что едва ли кто сможет написать об этих текстах достаточно полную работу тоньше монографии.

Смею уверить, что корректно говорить о таком искусстве (которое имеет дело с адресатом, то есть читателем, зрителем, человеком), можно только на специально разработанном для этого языке гуманитарных наук — причем, вероятно, только в институциональном контексте, то бишь в университете, за кафедрой, в диалоге, при абсолютном взаимопонимании говорящего и слушающего.

Я смог понять только, что люди, которым не понравился этот фильм, принимали бутафорскую кровь за настоящую, а историю (story) за историю (history). Это бывает, это ничего, но говорить нам об искусстве не стоит.

Линч занялся музыкой. Снял клип для Моби, записал два альбома: трибьют на некоего Dave Jaurequi (Дейв Джаурекуй лол) и поучаствовал в альбоме Danger Mouse и Sparklehorse «Dark Night Of The Soul». Говорят, что он имеет отношение еще к двум пластинкам.

Вообще, это здорово. Но он все равно меня расстроил. Прочитал его книжку «Поймать большую рыбу»: там он пишет, что 30 лет и 3 года занимается медитацией, и что о невыразимом следует молчать, и что «океан чистого разума, о котором говорит Махариши Махеш Йоги, современная наука называет Единым Полем», и что 300 австрийцев, практикующих трансцендентальную медитацию, сделают Австрию непобедимой, и все такое.

Мне нравился совсем другой Линч, который в детстве «собирал композиции из дохлых мух, оторванных лапок и подобной гадости», а в отрочестве «любил ходить в морг и наблюдать за расчлененными трупами и человеческими органами. Он подолгу смотрел на мертвых, увлекался фотографированием ампутированных конечностей и разлагающихся частей тела», и который откусил голову птичке.

К чему я это — довольно часто высказывается мнение, что личные подробности жизни автора не важны для понимания его творчества. Это неверное мнение.

Вот, короче, книга «Поймать большую рыбу», она очень тонкая, «Эксмо» жжет как обычно (и выпустили они эту книгу только потому, что ее будут покупать поклонники личностного роста, ведь «если ваше сознание подобно мячику для гольфа, из любой книги вы возьмете мыслей не больше этого мячика»).

Научно-популярные фильмы BBC всегда поражали меня ненужной, глуповатой драматизацией. Например: фильм про Леонардо да Винчи. Фишка того фильма — в том, чтобы сделать реальные модели нарисованных Леонардо фигулин. Леонардо ходил на какие-то бои, и придумал какой-то костюм. Но пока рассказывается о том, что Леонардо ходил на бои, в кадре мелькает костюмированная массовка человек в 500 (то есть эта массовка нанята ради 5 секунд), которая изображает толпу, ревущую что-то типа «Хлеба и зрелищ» (например, «Жрать и ржать!»). Зачем это? Стало ли что-то более понятно? Прочувствовали ли мы величие гения Леонардо?

У меня появился такой ответ. Возможно, существует некий наивный зритель, которому и адресованы эти фильмы, который воспринимает их как художественные. То есть он не разделяет фикшн и нон-фикшн. Тогда да: он смотрит весьма зрелищный фильм, действие в котором происходит во времена Леонардо и в современном мире, и весь фильм сопровождает речь «демиурга» — в смысле рассказчика, автора. Того самого, над которым смеялся Зощенко и про которого Набоков писал:

Воскресает образ моей детской кровати, с подъемными сетками из пушистого шнура по бокам, чтобы автор не выпал.

Короче говоря, я представил себе сознание, в котором нет категорий художественного и нехудожественного, и мне стало дурно. Потом мне подурнело еще раз. Я писал об этом больше года назад.

Культуры как таковой не существует. Художественных текстов не существует за ненадобностью. Подключение друг к другу дает полную сопричастность чужим эмоциям, возможность абсолютной идентичности восприятия, синхронизации картины мира. В фильме Ити поражается телевизору, воспринимает комикс как реальную информацию, но не более.

M a n: God, I created you.
G o d: Man, I created you.
A u t h o r: I did.

Славный публицист nomina_obscura показал материал из «Нового мира»:

Отличие настоящей литературы от массовой — в эмоциональной состроенности автора и читателя. То есть детективщик может смастерить очень искусную сюжетную ловушку — и читатель на 386-й странице удивляется в полную силу, а писатель довольно потирает руки. В других жанрах автор вызывает у читателя страх, не пугаясь; вызывает сентиментальные слезы, не плача, и так далее. Но если мы говорим всерьез — а я пытаюсь, — стоит перейти от удивления читателя к удивлению автора. То есть к той ситуации, когда писателя удивляет то, что выходит из-под его клавиатуры.

В этой статье много интересного, но сейчас об одном: о том, что в литературе важно не что, а как. И значение «как чувствует себя автор» недооценено. В массовой литературе не хватает страданий автора, выраженного культурного посыла; без внутритекстовой рефлексии текст будет прочитан как массовая литература либо как публицистика.

Как пример — Акунин, которого некоторые считают вполне приличной литературой только на том основании, что в его текстах есть следы рефлексии о литературе.

Существует такая книга, «Формула стиля». Я прочитал в каком-то глянцевом журнале, что на презентации книги гостям был предложен торт, который украшала фигурка автора, исполненная точь-в-точь как фотография с обложки книги. Я рисую такую картинку: вот я, вот журнал, вот статья, вот фигурка, вот обложка книги, вот фотография, вот автор. Я млею в таких тоннелях. Какой еще наивный дурачок удивит нас книгой в книге?