Ничего себе!

Летней ночью, в деревне, выходишь поссать в поле: сверчки трещат, звезды мигают, электричку за пять километров слышно, и такая кругом убогая русская красота, — слезы на глаза наворачиваются. Нечто подобное я испытываю от Владимира Ивановича Даля, русского сына датчанина и немецкой француженки.

Начать хоть с начала: отец Владимира Ивановича, Иоганн Христоф, энциклопедически образованный лингвист, знавший языки всех известных тогда наций (даже евреев), был приглашен Екатериной II ко двору. Видимо, с Павлом I у него отношения не сложились, от двора отлучили, что делать? Изучить за пару лет медицину и уехать работать фельдшером в Луганск. Луганск, слышите? В. И. Даль родится на Луганском заводе. Этот шахтерский поселок только через сто лет станет городом, но и через триста, и через пятьсот останется мрачной дырой. Чеховские доктора кажутся циничными пройдохами в сравнении с Иоганном Христофом, к тому моменту уже Иваном Матвеевичем.

Что будущая мать В. И. Даля, француженка и гугенотка, делала в Луганске, — неизвестно (усатые хохлы в шароварах, с цветком подсолнуха на картузе, испачканном угольной пылью, встречают затянутую в корсет бледную женщину, не желающую возвращаться в страну, где еще 20 лет назад за её протестантские взгляды можно было отправиться под лезвие гильотины). Фактов из жизни родителей Даля почти нет. Хотя какие тут еще могут факты? 1796 год, Луганск, Иоганн Христоф Даль лечит шахтеров, Мария Фрейтаг сидит с детьми.

13-летний Volodja Даль едет учиться в Петербург в 1814 году. Учится, плавает к берегам отчей Дании, но нет — «Я думаю по-русски, я русский». Мужественно покачиваясь от тошноты и головокружения — он не переносит моря, как кокетливо пишут биографы, — Даль служит на флоте 11 лет, будучи одним из лучших мичманов Черноморского флота. Военно-морская карьера рушится из-за желтой эпиграммы на адмирала флота.

Выйдя в отставку в 1826 году, Даль поступает в медицинский университет. Живет в каморке, преподает, кончает курс всего за два года, впервые публикуется в журнале со стихотворениями. Он служит в госпитале офтальмологом, участвует в ряде военных кампаний. Военный врач Даль строит мост, по которому русские войска переходят Вислу. Войска отходят, и военный врач Даль взрывает мост, впервые в истории военного дела используя электрические взрыватели. Военно-медицинская карьера рушится из-за сборника плохо написанных сказок, изъятого цензурой.

В 1833 году Даль поступает на чиновничью службу, наконец он может позволить себе жениться. Пока в одной комнате умирает Пушкин, Даль утешает рыдающую Наталью Николаевну, за что получит из ее рук злосчастный простреленный сюртук. Белинский зовет Даля лучшим после Гоголя. К 1840 году Даль — правая рука министра внутренних дел. У него вторая жена, шесть детей.

Вдоволь послужив на благо Отечества, которому обязан был всем, Даль решает посвятить себя литературе. Он идет на сильное понижение должности, переезжает в тихий Нижний Новгород, чтобы писать. Простреленный сюртук напоминает. Все складывается один к одному, но надо же было так неловко (он плохо говорил по-русски, хоть и выспрашивал у каждого встречного, что тот имел в виду да еще педантично записывал все в блокнот) высказаться.

Интеллигенция, как обычно, спорила на журнальных страницах о судьбах народа, и все сходились в одном: надо мужика грамоте научить. Даль написал, что грамота — это хорошо, но читать мужику нечего, и вообще, нужно его воспитать сначала в высоконравственного человека, а потом уж можно и грамоте научить. Слова его несколько переврали, немного не так поняли. Славянофилы и западники, Чернышевский и Аксаков, Салтыков-Щедрин и Достоевский — все издеваются над косноязычным Далем. А он вот что пишет:

не следует, чтоб не надо было учиться грамоте; следует, однакож, что грамотность не есть просвещение, как топор и пила не плотник. Вы скажете: но без пилы и топора и плотнику не бывать; правда, но и с топором не бывать плотнику, если он, вместо того, чтоб учиться плотничать, пойдет замки колотить. Позаботьтесь же наперед о том, чтоб ученик ваш был нравственно приготовлен, чтоб он видел в грамоте средство к достижению добра…

Клинья публицистических войн сходятся на робких замечаниях несчастного Даля. Все вспоминают, что и писатель он никудышный, и немец, и чиновник, куда такому в культуру…

Вы помните отца Даля, полиглота, богослова? Вовремя вспомнили. Владимир Даль был насколько можно негуманитарным человеком. Сюжеты многочисленных рассказов и повестей Даль переписывал с архивов канцелярии, в которой служил; разбавлял их этнографическими (все русское виделось ему в этнографической перспективе) деталями и народными поговорками. И к рассказам, что не как в жизни, относился с мягкой гражданской болью. Настоящей страстью Даля было коллекционирование (Эта шизоидная педантичность, эти альбомы и рисунки, каталоги и указатели). Он где-то между прочим стал членом-корреспондентом РАН за коллекцию флоры и фауны Оренбургского края и основателем Географического общества. Хотя на естественные науки — стим-панковское взрывное дело — намекал только мост через Вислу и обожженные края дыры в пушкинском сюртуке.

В 1859 Даль выходит в отставку (сразу перекочевав из разряда талантливых, подающих надежды авторов в разряд никчемной старой гвардии, которой следует отдать некоторые почести с ухмылкой на лице) и занимается доработкой своих 15-летней давности статей о русских диалектных словах. Снова два года напряженной работы, но уже в просторном кабинете, с семьей — и в 1861 начинает выходить «Словарь живого великорусского языка». Последняя, четвертая жизнь проходит за работой над словарем.

Даль записывает в одно словарное гнездо слова «простор» и «простой», он выдумывает слова, которых ему не хватает в русском языке, к статьям «Говядина» и «Шляпа» рисует картинки, не зная, как эти детали объяснить и кому их нужно объяснять. Топор и пила не плотник. Без пилы и топора и плотнику не бывать. Но и с топором не бывать плотнику. Вечный дилетант. Человек, у которого всё получалось неплохо. И датская фамилия звучит так, как будто летней ночью, в деревне, выходишь поссать в поле: сверчки трещат, звезды мигают, электричку за пять километров слышно, и такая кругом убогая русская красота, — слезы на глаза наворачиваются.