Ничего себе!

Jan. 28th, 2010 at 11:41 AM. [natabelu].

А вот однажды я придумала действительно отличный псевдоним для литератора: Бестселлинджер. Теперь если кто-нибудь так самоназовётся — знайте: у меня спёр, гад!

А Сэлинджер возьми да умри. Прям прочитал про Бестеллинджера, у них как раз в Америке день рабочий начинался, — и того. Слаб был старик. Ну для буддистов смерть — не более чем coming out.

Вы, кстати, читали «Ловца на хлебном поле» М. Немцова (Эксмо, 2008)? А «Обрыв на ржаном поле детства» Салинджера — С. Махова (Аякс ЛТД, 1998)? Или вам нравится остроумный, но стыдливый и женский пересказ Н. Галль? Что-нибудь кроме Галль есть в сети? Если человеку больше 15 лет, можно ли ему перечитывать «Над пропастью во ржи»?

Еще сегодня Бродский, и блокада, и холокост, и эти бесконечные некрологи абсолютно бесполезны, но только в первый день рождения Ельцина, в смысле первый день рождения после его смерти, на кладбище к нему пришло 10 человек. Десять!

Русский рэп — это не только пацанчики, которые читают про то, как им было сложно жить, а потом они стали очень крутыми. Это, конечно же, не свинцовые мерзости жизни под псевдославянским соусом и уж точно не про то, как какого-то парня бросила какая-то девушка.

Русский рэп — это трек Бабангиды «Коба». В нем нарисована такая картина: Сталин — это Антихрист. Натурально Сатана, Дьявол, он прям-таки живет в аду. («Собака-Троцкий» — его приспешник, что, по-моему, очень смешно). Причем Сталин — это Антихрист типа Люцифера, который ради людей восстал против Бога, или даже Прометей, культурный герой, который принес людям огонь вопреки воле богов. Сталин мечтает даровать людям вечную жизнь, построить реально, на Земле, царство разума. На что Бог — нормальный такой, христианский Бог — сказал ему: у нас уже есть рай вообще-то. Пусть люди страдают, умирают. Земля — это ад, в котором люди мучаются за то, что выбрали свободу воли. Ну а когда умрут, попадут в рай, и там будут счастливы. Так уж у нас заведено, я сам все так сделал: на Земле — ад, а у нас здесь — царство разума. С этим очень не хочется соглашаться, правда. Короче говоря, классический богоборческий конфликт.

Жизнь Сталина — это было как первое пришествие Христа. Сталин распространял коммунизм как истину, которая освободит людей. Прямо как Христос: вы все неправильно живете, вот вам коммунизм, и тогда попадете в рай, а если не возьмете — будете в аду гореть. Но он умер — и «когда выносили из Мавзолея мумию Величайшего, коммунизм умер, и мир накрыла огромная печаль». Казалось бы, здесь и сказке конец, но на Земле остались же Ленин (его оберегает Мавзолей, очевидно) и Егор Летов, «самые проверенные кадры», и даже сам Бабангида — и они должны собраться, восстать из мертвых, если понадобится, и взять приступом врата Ада, чтобы вызволить Люцифера, то есть Сталина, из плена и построить-таки рай на земле. Огнем, кровью, мечом, — все как положено. Бабан с такой яростной надеждой читает: «Если в этом мире ты оживешь, мы все еще сможем построить царство разума на Земле», это надо обязательно послушать.

(Этот миф подан, кстати, как Откровение самого Бабангиды: он «выбросил все свои диски с рэпом в окно. Отпилил лобзиком себе ноги и ловко зашагал по дороге в ад навстречу Кобе» — там все это увидел, и с уверенностью теперь заявляет: «Он наш бог — Коба»).

Ну и последнее, самое важное. Бабангида же ясно увидел, где правда: есть Бог, Всесильный и Всемогущий, он отправил Сталина в ад. Никакого рая на Земле не будет, потому что он, Бог, так устроил эту вселенную. А то, что хотят построить Сталин и Бабангида — это будет чистой воды ад («Пусть зрячие ослепнут, но мы на ощупь найдем твой след. Сквозь столетия, да придем узкой тропой в коммунизм, за тобой хоть вниз, в преисподнюю»). Но смириться с тем, что мы, люди, должны здесь, на Земле, столько лет страдать по прихоти какого-то бородатого засранца, просто невозможно. (Ну, понятно, Мейстер Экхарт, «Лучше быть с Христом в аду, чем без него на небе»). И пусть все мы сгорим, пытаясь стать больше, чем люди, пусть, да, ладно, ОК, — мы все топливо в пожаре революции.

Вообще, я хотел написать про то, что даже русский рэп может быть крутым, но при этом чуть не сполз на сравнение раннехристианских сект с классическим буддизмом. Надо что-то с этим сделать. Впрочем, так тоже пойдет, ведь он наш Бог, Коба. А мы все топливо в пожаре революции. В пожаре революции, слышишь?

UPD. На следующий день после публикации нашел вот такую картинку:

И классный текст очень талантливого Егора Просвирнина про то, как Сталин встречал начало Великой Отечественной: «горят фронты, пылают от зажигательных бомб города, защитники Брестской крепости, харкая кровью, бросаются на фашистов с голыми руками, а Сталин ползает по своей даче на четвереньках, пьяно мыча «Я маленькая лошадка! Это все не на самом деле! Не на самом деле! Просто сон, сейчас я проснусь и снова все будет как было, даже лучше!»

Лев Данилкин дал ссылку на Литературные лулзы года, мне там очень понравилось одна цитата про литературу и литературоведов.

Рудольф Фрайбург (журналист, видимо): Вы знакомы с доктриной Бэкона о способностях человеческой души: разуме, памяти и воображении?
Джулиан Барнс (писатель, эссеист): Фрэнсиса Бэкона?
— Да, сэра Фрэнсиса Бэкона. Он видит параллели между способностями души и областями знания. Память соотносится с историей, разум — с философией, а воображение — с литературой. Затем он говорит: «Отбрось воображение, оно не служит никакой цели». Можно ли сказать, что во врачевании мира, которое мы видим в ваших книгах, воображение сливается с памятью, и не приводит ли это — надеюсь, вопрос не становится слишком запутанным — к тому, что история сливается с воображением?
— Блин! Мой ответ — «я не знаю».
Из книги «Вы считаете себя постмодернистом?».

Я тут нечаянно определил самые значительные книги года. Точнее говоря, я собрал информацию обо всех номинантах, призерах и лауреатах всех врученных в этом году литературных премий, и выбрал те произведения, которые отмечены большим количеством экспертов. Я учитывал, сколько экспертов выбирало книги и как они это делали, смотрел крупные народные голосования, и вот.

С верой в демократию, слепое голосование и среднее арифметическое я получил список из 18 главных русскоязычных книг 2009 года, в котором почему-то не оказалось «Елтышевых». Ну это уж не я виноват, а эксперты.

Как русское родилось в 1945 году.	Самый поэтичный роман о переломе страны. Читать.	Занимательное краеведение.
Роман-журналистское расследование сталинского времени. Читать	Автобиографический, серьезный «Человек дождя». Читать.	Автобиографический роман-о-романе о 1930-… годах. Читать.
		Елена Чижова, Время женщин
Традиционной роман о том, как СССР вошел в Афганистан. Читать.	«Магический реализм» / фантастика. Читать.	Психологический роман о периоде брежневского застоя.
	Александр Мелихов, Интернационал дураков
Тема Минаева, скепсис Пелевина, убежденность Прилепина.	Духовный, ранимый, умный лирический герой в бездуховном, черством, глупом мире. Читать.	Свифт / Шендерович / Уорхол.
Филология жива.	То ли эссе о литературе, то ли философия. Читать.	Фантасмагория о мире танков. Читать.
Монументальный роман о гениальности и музыке.	Сборник этических повестей, написанных драматургом. Читать.	Серьезная кидалт-литература. Читать.

Если кому интересно, есть полный список из 147 текстов (.xls, .ods), там все расписано.

Разве что читатель сканвордов ещё не заметил, что во многих текстах рассказывается одна и та же история. Классификация и исторические корни сюжетов, — это очень интересно, в принципе можно считать, что мы всегда читаем одно и то же, но это уж слишком большая тема. Поэтому я предлагаю не окунаться в дебри герменевтики и теории искусства, а просто полюбоваться на поражающие воображение параллели между поэмой Пушкина «Медный всадник» и фильмом Майкла Бэя «Трансформеры».

Текст начинается с создания мира (это, конечно, аллюзия на Ветхий Завет). В «Медном всаднике» Петр I очень прямолинейно отыгрывает Отца, создателя сущего. Вот начинается хрестоматийная строфа: «На берегу пустынных волн / Стоял Он, дум великих полн». Вот, во второй строфе, Петр думает: «Все флаги в гости будут к нам, / И запируем на просторе» — и тут же, как ни в чем ни бывало, щелчок пальцами, выдох, пробуждение: «Прошло сто лет, и юный град, … В гранит оделася Нева и все такое, бла-бла-бла». Серьезно, весь процесс создания красы и дива, перед которым порфироносною вдовой меркнет Москва, занимает промежуток между второй и третьей строфой поэмы. Вселенную «Трансформеров», в том числе нашу планету Кибертрон, и вашу планету Землю, породил Куб,  — сообщает перед титрами «Трансформеров» Оптимус Прайм, глава хороших трансформеров и по совместительству, видимо, апостол Куба. На этом познания ученых о генезисе фантастического мира, внутри которого они находятся, заканчиваются. Но начало-то! Начало фильма чисто библейское.

В этом новом ещё, свежем мире живет главный герой. Живет вполне неплохо: Сэм Витвики, главный человеческий герой фильма, наслаждается всевозможными гаджетами и интернетом, он творчески относится к своему социальному статусу школьника, нужна ему только машина. Евгений собирается вот-вот жениться на Параше и честно и бедно трудиться на благо семьи. Что важно, герои здесь нисколько не переживают от непопадания себя в свою социальную роль. Это Достоевский и Чехов будут заставлять маленького человека мечтать о великой судьбе, но не Пушкин и Бэй.

У героя героическое прошлое: имя Евгения «… быть может, и блистало, // И под пером Карамзина в родных преданьях прозвучало // Но ныне светом и молвой оно забыто». Сэм Витвики, в отличие от Евгения, знает о своих великих предках, и даже пытается продать артефакты прапрапрадедушки, исследователя Южного полюса. (Это, кстати, чисто Спилберговская тема хорошей семьи, он был исполнительными продюсером фильма).

Однако воля, разум и достоинство не передаются генетически, и сами герои ведут довольно жалкую (пусть и комфортную) жизнь. Оба они завидуют: Евгений — праздным счастливцам, ума недальнего ленивцам, которым жизнь куда легка; Сэм — капитану бейсбольной команды на «Хаммере». Мечта у них тоже одна на двоих — счастливая личная жизнь. Евгений мечтает о Параше, безотцовщине, Сэм — о Микаэле, дочери уголовника, что кажется симптоматичным. Короче говоря, мы знакомимся с максимально негероическими персонажами, которым интересно в первую очередь одно — как устроиться в этом жестоком жестоком мире.

А в это время творится история: пока Евгений мечтает о невесте, в Петербурге случается жуткое наводнение, почти что Всемирный потоп. По крайней мере жители воспринимают его как кару Божью («народ // Зрит Божий гнев и кары ждет»). Пока Сэм мечтает о новой машине и постоянно мокрой Микаэле, на американскую военную базу нападают злые трансформеры, Десептиконы. И военные при такой смертельной опасности сразу вспоминают о пророчествах своих выживших из ума тёток.

Заметим кстати, что царь в «Медном всаднике» «… сел // И в думе скорбными очами // На злое бедствие глядел», полагая, что «с божией стихией царям не совладать», а «Спасать и страхом обуялый // И дома тонущий народ» пустились генералы. В «Трансформерах» президент США спускается в бункер, и лишь смелый министр обороны Джон Келлер берет ситуацию под свой контроль.

Неожиданно простые парни, Сэм и Евгений, оказываются в центре исторически важных событий. Эти события крушат все планы. Наводнение разрушает дом Параши, она, видимо, погибает; Трансформеры крушат дом Сэма, за что ему точно перепадет от родителей (вытоптанная лужайка родительского дома — это такой сниженный вариант личного Апокалиписиса). Посреди опустошенного мира Евгений оказывается сидящим на мраморном льве, а Сэм — стоящим на руке железного, но живого робота. Это конец всего, символ разорения, краха, эпик фейла.

Я упомяну еще одну не очень важную, но прикольную картинку, а потом уж поговорим о сути. Евгений возвращается домой, «Он перевозчика зовёт — // И перевозчик беззаботный // Его за гривенник охотно // Чрез волны страшные везёт»; чтобы вызвать по телефону подкрепление для борьбы с Десептиконами, бравый капитан вынужден говорить номер кредитной карточки индусу из колл-центра. Эдакая реалистическая деталь.

Евгений, потеряв все, сходит с ума. Ему постоянно больно и страшно, но однажды он приходит к этому каменному истукану, и шипит ему: «Ужо тебе!». По Пушкину, это – маленький, личный, но предельно искренний и по-настоящему злой бунт конкретного Евгения против безразличного к людям хода истории. И в отместку Медный всадник, олицетворение этого хода истории, оживает, и всю ночь гоняется за Евгением по пустым каменным улицам. Евгений плачет, у него болит сердце, отныне он, сжавшись, снимает картуз перед памятником, ну и… И вот. Похоронили его в конце ради Бога.

«Трансформеры» конечно не могли закончиться так печально. Автоботы, Сэм и правительство США побеждают всех, они счастливы и будут жить еще долго, как минимум пару полнометражных фильмов. Но после титров, если кто не заметил, родители Сэма, которые так и не узнали, что на Земле только что решилась судьба Вселенной, говорят: все в порядке, правительство США нас защищает, и нам бы обязательно сказали, если бы что-то случилось.

Короче говоря, сюжет в «Медном всаднике» и в «Трансформерах» один: маленький человек втянут в исторические события. Хорошо все закончилось или нет, — машина работает. Эти события то ли предопределены, то ли являются атрибутом, законом нашего мира, но повлиять на них никак нельзя. Есть какой-то безразличный ко всему маховик, который то ли крутится сам, то ли его кто-то, но точно не ты, крутит. Сюжет разворачивается, конечно, по-разному, потому что «Медный всадник» — это гениальная русская поэма XIX века, а «Трансформеры» — идиотский американский фильм века XXI, но сходства между ними на самом деле куда больше, чем можно было предположить изначально.

Летней ночью, в деревне, выходишь поссать в поле: сверчки трещат, звезды мигают, электричку за пять километров слышно, и такая кругом убогая русская красота, — слезы на глаза наворачиваются. Нечто подобное я испытываю от Владимира Ивановича Даля, русского сына датчанина и немецкой француженки.

Начать хоть с начала: отец Владимира Ивановича, Иоганн Христоф, энциклопедически образованный лингвист, знавший языки всех известных тогда наций (даже евреев), был приглашен Екатериной II ко двору. Видимо, с Павлом I у него отношения не сложились, от двора отлучили, что делать? Изучить за пару лет медицину и уехать работать фельдшером в Луганск. Луганск, слышите? В. И. Даль родится на Луганском заводе. Этот шахтерский поселок только через сто лет станет городом, но и через триста, и через пятьсот останется мрачной дырой. Чеховские доктора кажутся циничными пройдохами в сравнении с Иоганном Христофом, к тому моменту уже Иваном Матвеевичем.

Что будущая мать В. И. Даля, француженка и гугенотка, делала в Луганске, — неизвестно (усатые хохлы в шароварах, с цветком подсолнуха на картузе, испачканном угольной пылью, встречают затянутую в корсет бледную женщину, не желающую возвращаться в страну, где еще 20 лет назад за её протестантские взгляды можно было отправиться под лезвие гильотины). Фактов из жизни родителей Даля почти нет. Хотя какие тут еще могут факты? 1796 год, Луганск, Иоганн Христоф Даль лечит шахтеров, Мария Фрейтаг сидит с детьми.

13-летний Volodja Даль едет учиться в Петербург в 1814 году. Учится, плавает к берегам отчей Дании, но нет — «Я думаю по-русски, я русский». Мужественно покачиваясь от тошноты и головокружения — он не переносит моря, как кокетливо пишут биографы, — Даль служит на флоте 11 лет, будучи одним из лучших мичманов Черноморского флота. Военно-морская карьера рушится из-за желтой эпиграммы на адмирала флота.

Выйдя в отставку в 1826 году, Даль поступает в медицинский университет. Живет в каморке, преподает, кончает курс всего за два года, впервые публикуется в журнале со стихотворениями. Он служит в госпитале офтальмологом, участвует в ряде военных кампаний. Военный врач Даль строит мост, по которому русские войска переходят Вислу. Войска отходят, и военный врач Даль взрывает мост, впервые в истории военного дела используя электрические взрыватели. Военно-медицинская карьера рушится из-за сборника плохо написанных сказок, изъятого цензурой.

В 1833 году Даль поступает на чиновничью службу, наконец он может позволить себе жениться. Пока в одной комнате умирает Пушкин, Даль утешает рыдающую Наталью Николаевну, за что получит из ее рук злосчастный простреленный сюртук. Белинский зовет Даля лучшим после Гоголя. К 1840 году Даль — правая рука министра внутренних дел. У него вторая жена, шесть детей.

Вдоволь послужив на благо Отечества, которому обязан был всем, Даль решает посвятить себя литературе. Он идет на сильное понижение должности, переезжает в тихий Нижний Новгород, чтобы писать. Простреленный сюртук напоминает. Все складывается один к одному, но надо же было так неловко (он плохо говорил по-русски, хоть и выспрашивал у каждого встречного, что тот имел в виду да еще педантично записывал все в блокнот) высказаться.

Интеллигенция, как обычно, спорила на журнальных страницах о судьбах народа, и все сходились в одном: надо мужика грамоте научить. Даль написал, что грамота — это хорошо, но читать мужику нечего, и вообще, нужно его воспитать сначала в высоконравственного человека, а потом уж можно и грамоте научить. Слова его несколько переврали, немного не так поняли. Славянофилы и западники, Чернышевский и Аксаков, Салтыков-Щедрин и Достоевский — все издеваются над косноязычным Далем. А он вот что пишет:

не следует, чтоб не надо было учиться грамоте; следует, однакож, что грамотность не есть просвещение, как топор и пила не плотник. Вы скажете: но без пилы и топора и плотнику не бывать; правда, но и с топором не бывать плотнику, если он, вместо того, чтоб учиться плотничать, пойдет замки колотить. Позаботьтесь же наперед о том, чтоб ученик ваш был нравственно приготовлен, чтоб он видел в грамоте средство к достижению добра…

Клинья публицистических войн сходятся на робких замечаниях несчастного Даля. Все вспоминают, что и писатель он никудышный, и немец, и чиновник, куда такому в культуру…

Вы помните отца Даля, полиглота, богослова? Вовремя вспомнили. Владимир Даль был насколько можно негуманитарным человеком. Сюжеты многочисленных рассказов и повестей Даль переписывал с архивов канцелярии, в которой служил; разбавлял их этнографическими (все русское виделось ему в этнографической перспективе) деталями и народными поговорками. И к рассказам, что не как в жизни, относился с мягкой гражданской болью. Настоящей страстью Даля было коллекционирование (Эта шизоидная педантичность, эти альбомы и рисунки, каталоги и указатели). Он где-то между прочим стал членом-корреспондентом РАН за коллекцию флоры и фауны Оренбургского края и основателем Географического общества. Хотя на естественные науки — стим-панковское взрывное дело — намекал только мост через Вислу и обожженные края дыры в пушкинском сюртуке.

В 1859 Даль выходит в отставку (сразу перекочевав из разряда талантливых, подающих надежды авторов в разряд никчемной старой гвардии, которой следует отдать некоторые почести с ухмылкой на лице) и занимается доработкой своих 15-летней давности статей о русских диалектных словах. Снова два года напряженной работы, но уже в просторном кабинете, с семьей — и в 1861 начинает выходить «Словарь живого великорусского языка». Последняя, четвертая жизнь проходит за работой над словарем.

Даль записывает в одно словарное гнездо слова «простор» и «простой», он выдумывает слова, которых ему не хватает в русском языке, к статьям «Говядина» и «Шляпа» рисует картинки, не зная, как эти детали объяснить и кому их нужно объяснять. Топор и пила не плотник. Без пилы и топора и плотнику не бывать. Но и с топором не бывать плотнику. Вечный дилетант. Человек, у которого всё получалось неплохо. И датская фамилия звучит так, как будто летней ночью, в деревне, выходишь поссать в поле: сверчки трещат, звезды мигают, электричку за пять километров слышно, и такая кругом убогая русская красота, — слезы на глаза наворачиваются.

Вот в этом сюжете, где люди обмениваются телами, от «Без лица» до «Любовь-морковь»: что, собственно, перемещается между телами? Интересно было бы сравнить все эти фильмы, но смотреть их, понятное дело, не так интересно. Где-то я видел, что мужчина в женском теле становится истеричкой. Гормональный уровень решает. Вкусы, привычки остаются с «Я», — они обусловлены опытом.

Почему-то кино кажется отражением массовых представлений, а литература — плодом индивидуального воображения. И это, что необычно, не только мое мнение:

Ну почему кинокритик, рецензируя фильм, может вскрыть все его социальные смыслы и сказать о всех его просчётах, тогда как от литературного критика ждут и требуют, чтобы он привычно хвалил и темнил?! [Дискуссия о Топорове в «Часкоре»]

Читаем вместе: миф о безопасности авиаперелетов, французский путеводитель по СССР 1950-х годов, мнение профессионалов о йогуртной кофи, переводы «Приключений Мюнхгаузена», «Ну, погоди!» как зеркало эпохи.

Ничего. Ещё будет 09:09:09 09/09/09. В этот день в это время я приеду в Питере на станцию метро Девяткино и выпью девять бутылок «Балтики 9».

Знаете, что такое бесконечность? 0,(9)=1.

Когда я учился в школе во вторую смену, я каждый день ждал 12:34:56 на кухонных электронных часах. Ещё мне до сих пор кажется, что когда горят уши или икается, — меня вспоминают, а в ракушке звучит эхо бездонных морей. Не надо лгать детям. Но я собирался написать совсем про другое.

Сегодня исполняется ровно десять с половиной лет с момента первой публикации романа «Generation ’П’». Десятилетний юбилей я профакапил, так поговорим же хоть сейчас.

Представьте: на дворе весна 1999 года. Сколько вам было лет? Ждали Миллениума? Все только попривыкли к кризису, который официально начался не тогда, когда премьер-министр его признал, а когда все рублёвые сбережения подешевли в три раза за три недели.

Пелевин, Виктор Олегович — один из самых известных в России писателей. «Реконструктор» (1990), «Затворник и Шестипалый» (1991) и особенно — повесть о популярной (ставшей культовой не в последнюю очередь благодаря этому тексту) компьютерной игре «Prince of Persia» — «Принц Госплана» (1991) сделали Пелевина известным в молодёжном кругу. Вполне понятно, почему: лирического героя этого периода творчества не понимают друзья и родственники; сидя перед монитором, персонаж чувствует вокруг прекрасный, непостижимый, живой мир (насекомые, цыплята, кошки, оборотни, разумные сараи); он пытается постичь восточную мудрость, которая, кажется, вот-вот избавит его от страданий. По сюжету сферического произведения в вакууме этого периода герой сбегает в новый мир (цыплята улетают из курятника, пассажир «Желтой стрелы» сходит с бесконечного поезда), но как там дальше живет — мы не узнаём и не узнаем.

Романы «Омон Ра» (1992), «Жизнь насекомых» (1993) и «Чапаев и Пустота» (1996), в которых стало куда больше буддизма и немного больше социальности, стали известны среди всех читающих россиян. Пелевин работает в журнале «Playboy». Критики говорят, что Пелевин уже не тот, но публика принимает каждый его текст на ура. Пелевин — всенародный учитель буддизма и бревно в глазу критики.

После необычайно серьезного романа 1996 года «Чапаев и Пустота» (Пелевин говорил позже, что взялся там за слишком большие темы) Пелевин художественных произведений не печатает. К 1999 году молчание длится больше двух лет.

В ненайденном в реальности интервью Пелевин, мол, говорит, что его «новый роман реально всё накроет и объяснит». В конце февраля в газетах начинают публиковаться рецензии на неизданный ещё роман. Причем есть явные указания на то, что некоторые критики прочитали его полностью.

9 марта 1999 года в журнале «Коммерсантъ-Власть» под заголовком «Отрывок из романа» был опубликован отрывок из главы «Исламский фактор». (В этом отрывке Татарский показывал начальству компромат на Бориса Березовского и Салмана Радуева). Отрывок предваряет комментарий редакции:

В марте … выходит новый роман Виктора Пелевина «Generation ’П’». Он обещает стать событием не только литературы, но и политики. Поскольку касается области, в которой политику не оторвешь от литературы, а именно политической журналистики, политической рекламы, политической мистики. … В «Generation ’П’» рассказывается история поэта, ставшего сочинителем рекламы и сделавшего на этом поприще головокружительную карьеру. [«Коммерсантъ-Власть» за 9 марта 1999 года]

10 (или 1?) марта 1999 года на сайте «У Сытина» появляется почти половина нового, реально накрывающего и объясняющего романа «Generation ’П’». Для публикации были выбраны первые три главы («Так начиналась копирайтерская карьера Вавилена Татарского», — интригует неизвестный редактор в конце первого отрывка) и три главы из второй трети романа («И забрался он в самые-самые верха…», — кульминация превосходит всякие ожидания) — часть одиннадцатой главы «Институт пчеловодства» (с того момента, как Татарский отходит от принятых накануне наркотиков), и полностью — двенадцатая («Облако в штанах») и тринадцатая («Исламский фактор») главы. «GП» позиционируется издателем как пародийная success-story. Про наркотики, Че Гевару, сотворение мира в собственной голове и всё остальное умалчивается. Действительно, «история поэта, ставшего сочинителем рекламы».

Полный текст романа в книжном варианте поступил в продажу, вероятно, не позднее 24 марта 1999 года. «GП» выходит отдельной книгой и в престижной серии «Вагриуса» «Новая русская проза» (Битов, Маканин, Петрушевская). Это, черт побери, признание. Хотя сейчас, понятное дело, издаваться в одной серии с Пелевиным — дорогого стоит.

Это, конечно, лишь подступление к небольшой детективной истории, связанной с самым значительным романом современной России. Тысячи их. Дальше были критические войны, издательские разборки и конечно — сам роман.

Сегодня, по случаю юбилея первой публикации, мне хотелось рассказать о том, чем я занимаюсь последние несколько месяцев: комментированием романа «Generation ’П’». И мне надоело этим заниматься в одиночку, поэтому я приглашаю всех желающих вместе подумать. Это очень интересно, думать о чем-нибудь очень долго. Как читателю, мне интересно разобрать шуточки (все они отсылают к России 1990-х, и сейчас их понимают вовсе не так, как десять лет назад). Как филологу, мне интересно посмотреть внутреннее устройство романа (жанр, структура, центонные хвосты, поэтика). Как любителю философии — философско-религиозный дискурс. Как современнику романа — реальность, которая в нем запечатлена. (Или предугадана. Пара пройденных пятилеток показала: Пелевин — полноценный провидец). Да что там говорить, посмотрите хоть на две обложки романа: 1999 и 2008 года.

Я посчитал нужным выложить приведённый в более-менее человеческий вид отрывки из будущего большого комментария: «История публикации», «Внетекстовые элементы романа», и «Глава 1. Поколение П». Комментарий ещё, конечно, слабоват, но мы работаем над этим. Присоединяйтесь и вы. Если вы не дурак, конечно. Дураков нам и так хватает.

Что объединяет Уитмена, Ремарка, Пруста, Джойса, Набокова и Северянина? А что объединяет этих замечательных писателей и, например, группу «Arctic Monkeys»?

Все они начинали издаваться за свой счёт. Ничего себе.

За выражение «альтернативная история», применяемое не по отношению к Тартлдавоподобной литературе, нужно вводить суровое наказание. Например, принудительное чтение всех книг Ника Перумова.

Про «Бесславных ублюдков» в википедии кто-то написал — «альтернативная история». Надеюсь, этот альтернативно одаренный будет до конца дней лазать по википедии, исправляя жанры всех литературных произведений на «альтернативную историю». Ну, не знаю, «Война и мир» весьма альтернативна, или «Евгений Онегин», там Пушкин врет как на духу про «вреден Север для меня».