Чем дальше, тем больше будет умирать известных тебе людей. Да, есть весьма предсказуемое течение времени. Раньше было проще: все великие писатели, философы, актеры и спортсмены были мертвы. По странному совпадению даже великие музыканты XX века, которые могли бы быть твоими современниками, были мертвы. (Битлз круче Роллингов исключительно потому, что Роллинги еще живы). Да, количество публичных людей весьма предсказуемо увеличивается. В медиапространстве сейчас находится на порядок больше людей, чем 20 лет назад, и с каждым годом их количество будет увеличиваться. Удивительно, но я понял это только пару месяцев назад, когда чуть ли не каждый день умирал кто-то, кого я как бы знал.

В течение жизни ты сталкиваешься с разными людьми, их жизни каким-то образом влияют на твою. В течение своей жизни я столкнусь не с пятью тысячами человек, как мои родители, а с пятьюдесятью. Большую часть из них я никогда даже не увижу и не буду знать даже настоящего их имени, большая часть из них не будет знать меня, но какая к чорту разница. В этом нет ничего принципиально нового, исключительно вопрос количества. Но мне кажется, что-то все-таки меняется в психике человека XXI века.

Что должен испытать я после смерти Романа Трахтенберга, если я пиздец как ненавижу то, что он делал? То, что делали Мурат Насыров, Геннадий Бачинский или Татьяна Снежина, или этот вот рэпер, который, дебил, пьяный по встречке ехал. Они же мне как родные. Я столько не пережил с людьми, с которыми учился по 10 лет в одном классе, или по 10 лет в одном вузе, или с дальними родственниками.

Думаю, что говорить о таких вещах не принято, но все-таки спрошу. Какие чувства вы испытываете, когда умирает известный человек?

Я мечтал попасть на его лекции, задать какой-нибудь нелепый вопрос, а он бы посмотрел мне в глаза и начал говорить о том, о чем я на самом деле спрашивал. Меня всегда восторгало, как он говорил – его забавные интонации полюбились многим, он мог сказать «Фрейд идиот», «это хуйня», «мне плевать», его, черт побери, цитировали на Баш.Орге. Но это не популизм (хотя не без тени кокетства – философского кокетства – это произносится на публике), это отражение того, как он слушал. Он понимал все, о чем говорил собеседник. Это было просто гениально. Понимаете, он единственный, кажется, сохранил в философии личное пространство и личное отношение. Философия Пятигорского – это был не умственный конструкт или логическая загадка, это реально самые важные в жизни вещи, выраженные на языке философии.

Пятигорский принципиально занимался только тем, что ему интересно, он думал, по-моему, только о том, почему и как он думает. Это вневременная, общечеловеческая, настоящая философия, именно здесь находится представление человека о себе, здесь граница между его умом и телом. Можно думать об этом на примере чужой философии (особенно – максимально чужой человеческому уму, буддистской), мифологии, культуры, политики, или посредством создания литературных текстов. Ну и конечно – говоря, без устали говоря со всеми подряд. По крайней мере так делал Пятигорский.

Я давным-давно собрал здесь все доступные его тексты и лекции, приблизительно разбитые по тематическим группам (хотя тема, как я говорил, всегда была одна). Думаю, лучшее, что можно сделать сейчас – это перечитать Пятигорского, или лучше переслушать его лекции. Он в них живее всех живых.

Сейчас я слишком расстроен, чтобы отыскать нечто такое, что точно поразило бы всех, вот вам ролик к последнему юбилею, где Пятигорский немного рассказывает о себе. Ходит по Лондону, ругается на идиотов, говорит о влюбленности, стоит в кругу молодых студентов, и все смотрят на него, смеются. Спасибо вам, Александр Моисеевич. Философия – это весело и интересно.

Про этику плагиата можно было бы написать любомудрое эссе типа «Апология измены», или «Философия шпионажа», или «Лица крика», или «Мата Хари».

Преподаватель философии М. Немцев спрашивает в своем ЖЖ: «…Если не говорить со студентами о трансценденции, о смерти и о том, что Россия скорее всего обречена на не столь отдалённую (и скорее всего незаметную) смерть, и о героях прошлых веков — то зачем вообще нужно преподавание философии?». Может быть, любовь к мудрости, поиску истины не обязательно должна заключаться в разговорах о трансценденции и смерти? Можно говорить о пульте для телевизоре и йодированной соли, подковах, Дале, какая к чорту разница, о чем думать, если ты по определению думаешь только то, что способен думать.

Феерический фейл гуманитарного знания в том, что оно отвратило (по вполне понятным причинам) от себя всех, даже профессиональных гуманитариев. Исправить ситуацию может только Александр Моисеевич Пятигорский.

Краткое изложение идей Хокинса сразу появилось в «Русском репортере», а интервью с ним — в «Компьютерре». Было 25-страничное обсуждение книги на форуме «Искусственный интеллект». А уж после упоминания книги на Хабрахабре («… склонен считать его скорее вторым Эйнштейном») и Лепре я понял, что это реально классика, и теперь, с внушительной поддержкой более компетентных людей, можно браться за пост об «Об интеллекте».

Хокинс, после разработки Палма, хотел изобрести разумный компьютер, но у него никак не выходило. Он обратился к нейронаукам (кажется, так корректно сказать о целом цикле дисциплин, так или иначе изучающих мозг), но оказалось, что удовлетворительной, цельной концепции, объясняющей устройство мозга, не существует. Пришлось разрабатывать концепцию самому.

Хокинс рассматривает память, творчество, воображение, интеллект, язык и, конечно, собственно, устройство мозга, а потом говорит: мы запоминаем инвариант чего-либо и предсказываем ситуации, в которых этот инвариант повторится. Это все что мы на самом деле делаем. Это очень, очень просто и похоже, что дело обстоит именно так. Здесь привести бы краткий конспект книги, но я боюсь что-то испортить в этой логичной и умной, прозрачной и ясной, вкусной, внятной, понятной системе.

Написанная для всякого умеющего читать человека, эта книга стала одновременно и высказыванием в научном мире, что означает: ее содержание научно, понятно и интересно. Бросайте ветхие метафоры и ложные наблюдения, сожгите Марвела Мински («Фреймы для представления знаний», 1974), Стивена Роуза («Устройство памяти: от молекул к сознанию», 1992) и С. В. Савельева («Происхождение мозга», 2005), только прочитайте Хокинса.

«Вещь в себе», или, как, вероятно, более точно — «Вещь сама по себе» — это сугубо философская категория, введенная в оборот Кантом. Существует несколько интерпретаций «вещи в себе» по Канту. Мне по душе такая, простая: если у вещи отнять все ее постигаемые свойства, останется вещь сама по себе. Или так, по Хайдеггеру:

Камень на дороге есть вещь, и глыба земли на поле. Кувшин вещь, и колодец на дороге. А что молоко в кувшине и вода в колодце? И это тоже вещи, если облако на небе вещь, и если чертополох на поле вещь, и если лист, срываемый осенним ветром, и если коршун, парящий над лесом, по справедливости именуются вещами. А все это на самом деле приходится называть вещами, если имя вещи прилагают даже к тому, что само по себе в отличие от всего только что перечисленного не обнаруживает себя и, таким образом, вообще не является. Такая вещь, которая сама по себе не является, а именно вещь в себе, есть, согласно Канту, мир в целом; даже сам бог есть такая вещь. Вещи в себе и вещи являющиеся, все сущее, что вообще есть, на языке философии называется вещью.

Я почти полностью перешел на Гугль, мне хочется быть частью чего-то большого. Тем не менее: «Друзья, теперь вы можете читать и комментировать мои записи и на Я.ру — Артем Иволгин!». Чудная новость, не так ли.

В манифестах постмодернизма, который уже, кажется, всем надоел, тысячу раз было объявлено о равноправии, неразличении пародии и оригинала. Но философия на то и философия, чтобы предсказывать. Подобная культурная практика только начинает проникать в мозги. Любопытно, можно ли справиться с этим (допустим) фактом средствами диалектики.

Существуют разные подходы к теме «язык и мышление» — физиологический, социальный, логический, филологический, онтологический, хрен знает какой еще — в разных комбинациях. Основная проблема разговора о языке и мышлении — хрупкие понятия, для которых требуется ладно выстроенная теория и языка, и мышления, и личности, и философии. Это чрезвычайно интересно, чего стоят только Витгенштейн с Выготским, но очень много людей прицепились к другому.

Между первой и второй мировыми войнами, в период всеобщего плохого настроения, родилась идея о том, что язык и есть собственно мышление. Это гипотеза Сепира-Уорфа и смежные теории, описывающие разные степени детерменизма. Это паникующий Оруэлл с новоязом. Это тоже интересно, но Оруэлл, Сепир и Уорф, а заодно и Гумбольдт, поминаются в половине текстов, посвященных современному языку, психологии, мышлению, речи и так далее. Это большею частию никуда не годные в научном смысле концепции; популярность их тревожит.

Язык — это инструмент, которым можно сделать всё, выразить любую, сколь угодно сложную мысль. Протяженность границ языка и площадь занимаемой языком территории, зависят исключительно от говорящего. Язык не обуславливает мышление. Язык невозможно регулировать сверху: смысл выражений «урегулирование конфликта», «вторжение, экспансия», «вооруженное столкновение» в новостях, бессмысленные штампы, которыми мы говорим и которыми думаем — это проблема каждого из нас, а не проблема языка. Вы не можете о чем-то подумать или что-то помыслить не потому, что язык таков, каков есть, а потому что.

Нельзя, этически нельзя не обращать внимание на то, что в твоей руке то ли топор, то ли отвертка, то ли волшебная палочка. Твой язык, который является инструментом для вообще всего, должен быть рассмотрен, изучен и желательно подготовлен под собственные нужды.

Почитайте хорошо, осмысленно говорящего Алексея Глазкова на сайте с дебильным названием:

Когда вы что-то обсуждаете — вы понимаете, о чем КОНКРЕТНО идет речь? Вам кажется, что да. Поверьте, нет: в 90 случаях из 100 не понимаете. И, кстати, эту мысль вы тоже наверняка поняли не так, как задумал ее я.

У меня появился такой ответ. Возможно, существует некий наивный зритель, которому и адресованы эти фильмы, который воспринимает их как художественные. То есть он не разделяет фикшн и нон-фикшн. Тогда да: он смотрит весьма зрелищный фильм, действие в котором происходит во времена Леонардо и в современном мире, и весь фильм сопровождает речь «демиурга» — в смысле рассказчика, автора. Того самого, над которым смеялся Зощенко и про которого Набоков писал:

Воскресает образ моей детской кровати, с подъемными сетками из пушистого шнура по бокам, чтобы автор не выпал.

Короче говоря, я представил себе сознание, в котором нет категорий художественного и нехудожественного, и мне стало дурно. Потом мне подурнело еще раз. Я писал об этом больше года назад.

Культуры как таковой не существует. Художественных текстов не существует за ненадобностью. Подключение друг к другу дает полную сопричастность чужим эмоциям, возможность абсолютной идентичности восприятия, синхронизации картины мира. В фильме Ити поражается телевизору, воспринимает комикс как реальную информацию, но не более.

Мысль изреченная есть ложь. О чем невозможно говорить, о том следует умолчать. Дао, выраженное словами, не есть дао.

Эти по-своему прекрасные фразы обычно оправдывают тупость и скудоумие.

Сказавший фразу впервые, понимает её так, как никто повторивший понять не сможет. Это касается и уровня, и качества понимания. Афоризмы отвратительны, как деревянные декорации — те, в которые засовывают головы желающие сфотографироваться.

Это вполне очевидно — желтая пресса все-таки — но я понял это только сейчас. В лучших блогах рунета — Тёмы, Давыдова и Каганова — максимальную реакцию вызывают посты про то, как авторы ссут, срут, как живут и что думают о какой-то херне. Это несмотря на то, что среди читателей этих блогов неправдоподобно много адекватных людей.